От рассказчика

От рассказчика

Название От рассказчика
страница 17/90
Дата конвертации 02.02.2013
Размер 5.41 Mb.
Тип Рассказ

1     13   14   15   16   17   18   19   20     90

16.

Семья Адхама мирно сидела за ужином перед входом в лачугу. Ночная тьма освещалась лишь слабым светом звезд. Вдруг произошло нечто такое, чего жители пустыря не видывали со времен изгнания Адхама: ворота Большого дома отворились и из них вышел человек с фонарем в руке. Все взоры устремились к этому фонарю, от удивления языки прилипли к гортаням. Человек с фонарем был словно одинокая звезда, плывущая во мраке. Когда же он прошел половину пути от Большого дома до хижины, Адхам, вглядевшись в слабо освещенную фонарем тень, ахнул:

– Это же дядюшка Керим, бавваб11 из Большого дома.

Все еще больше удивились, когда поняли, что он направляется именно к ним. Сидящие разом поднялись, застыв в изумлении, кто с лепешкой в руке, а кто и с куском, застрявшим в горле. Мужчина наконец подошел совсем близко и, подняв руку, поздоровался:

– Добрый вечер, господин Адхам!

Адхам при звуке голоса, который он не слышал двадцать лет, задрожал. Он вспомнил голос отца, запах жасмина и хенны, перенесенные им горести и печали, и земля поплыла у него под ногами. С трудом сдерживая слезы, он проговорил:

– Добрый вечер, дядюшка Керим! Мужчина ответил, не скрывая волнения:

– Надеюсь, вы все в добром здравии?

– Слава Аллаху, дядюшка Керим!

– Я бы с удовольствием поговорил с тобой, но мне поручено лишь передать, что господин желает немедленно видеть твоего сына Хумама.

Воцарилось молчание, члены семьи обменивались недоуменными взглядами. Вдруг раздался голос:

– Одного Хумама?

Все разом обернулись и с возмущением посмотрели на Идриса, который, как оказалось, стоял тут же, рядом, и слушал, что говорит дядюшка Керим. Но бавваб больше не сказал ни слова, повернулся, помахал на прощание рукой и зашагал к Большому дому, оставив всех стоять в темноте. Идрис поспешил за ним, крича:

– Ты так и не ответишь мне, негодяй?!

Кадри же, очнувшись от замешательства, спросил, не скрывая злобы:

– Почему же одного Хумама?

– Да, да, почему одного Хумама? – повторил следом за ним Идрис.

Адхам, давая выход охватившим его растерянности и недоумению, накинулся на Идриса:

– Иди к себе и оставь нас в покое!

– В покое?! Я стою там, где мне хочется!

Хумам молча обернулся в сторону Большого дома, сердце его так сильно стучало, что ему казалось, стук этот эхом отдается на Мукаттаме. Отец, голосом, в котором звучала покорность судьбе, сказал:

– Иди, сынок, к дедушке с миром! Услышав это, Кадри спросил с вызовом:

– А я? Разве я тебе не такой же сын?!

– Не уподобляйся Идрису, Кадри. Разумеется, ты мне такой же сын. Но я не виноват, ведь не я приглашаю.

Тут в разговор вмешался Идрис, все еще стоявший рядом:

– Однако ты не должен допускать, чтобы одного брата ставили выше другого!

– Это тебя не касается. Иди, Хумам. Ты должен пойти! А потом, я уверен, наступит и черед Кадри.

Идрис, собираясь наконец уйти, проговорил:

– Ты, Адхам, такой же несправедливый отец, как и твой собственный! Бедный Кадри! Почему он наказан без вины? В нашей семье кара всегда падает на лучших сынов. Будь она проклята, эта сумасшедшая семья!

Он повернулся и вскоре исчез в темноте. Кадри воскликнул:

– Ты несправедлив ко мне, отец!

– Не обращай внимания на то, что он сказал. Иди сюда, а ты, Хумам, ступай.

– Я хотел бы,– преодолевая смущение, сказал Хумам,– чтобы со мной пошел брат.

– Он последует за тобой. Кадри в бешенстве прокричал:

– Почему такая несправедливость? Почему он предпочел его мне? Он так же не знает его, как и меня! Почему же именно его он позвал?

Адхам подтолкнул Хумама:

– Иди!

Хумам отправился, а Умейма прошептала ему вслед:

– Да сохранит тебя Бог!

Она, обливаясь слезами, обняла Кадри, но тот высвободился из ее объятий и побежал вслед за Хумамом. Адхам прикрикнул на него:

– Вернись, Кадри! Подумай о своем будущем! Никакая сила меня не вернет! – злобно отозвался Кадри.

Умейма громко заплакала. Вслед за ней в доме захныкали малыши.

Кадри, ускорив шаг, нагнал брата и увидел неподалеку от него фигуру Идриса, который шел, держа за руку Хинд. Когда они подошли к воротам Большого дома, Идрис подтолкнул Кадри, чтобы тот стал слева от Хумама, а Хинд поставил справа от него, затем, отступив немного назад, прокричал:

– Эй, дядюшка Керим! Открывай! Внуки пришли увидеться с дедом!

Ворота отворились, появился Керим с фонарем в руке:

– Мой господин просит Хумама войти!

– А вот его брат Кадри! – воскликнул Идрис.– А это – Хинд, как две капли воды похожая на мою мать, которая умерла в слезах.

Дядюшка Керим вежливо сказал:

– Ты же знаешь, господин Идрис, что в этот дом может войти лишь тот, кому это дозволено,– и указал на Хумама.

Хумам вошел. За ним, держа за руку Хинд, последовал Кадри. Но вдруг из глубины сада раздался так хорошо знакомый Идрису властный голос:

– Эй вы двое! Ступайте прочь, презренные!

Кадри и Хинд словно приросли к земле. Ворота закрылись. Идрис обхватил детей своими ручищами и переспросил дрожащим от гнева голосом:

– Что значит «презренные»?

Хинд заплакала, а Кадри резко обернулся к Идрису и скинул его руки с себя и с Хинд, которая тотчас же убежала и скрылась во тьме. Идрис отпрянул назад, размахнулся и ударил Кадри кулаком. Несмотря на всю силу удара, юноша сумел удержаться на ногах и в свою очередь нанес Идрису еще более мощный удар. Жестокая, немилосердная схватка завязалась под стенами Большого дома.

– Я убью тебя, сын блудницы! – Я сам убью тебя!

Тумаки градом сыпались с обеих сторон, пока у Кадри не потекла кровь из носа и изо рта Тут примчался Адхам и закричал:

– Отпусти моего сына, Идрис!

– Я прикончу этого негодяя! – прорычал в ответ Идрис.

– Не смей! Если ты причинишь ему зло, тебе не жить! Прибежавшая мать Хинд бросилась к мужу, причитая:

– Хинд убежала! Скорее, Идрис, догони ее, пока не поздно!

Адхам кинулся разнимать дерущихся.

– Идрис, опомнись, он ни в чем не виноват он ее не трогал! Хинд честная девушка, а ты ее так напутал, что она сбежала! Теперь скорей догоняй ее!

Адхам схватил за руку Кадри, и они заторопились домой, где Умейма не находила себе места от отчаяния и была близка к обмороку. А Идрис бросился бежать со всех ног, и в темноте был слышен лишь его голос, зовущий Хинд.

17.

Ночь в саду удивительно меняла свой облик, становясь прохладной и благоуханной. Воздух был напоен ароматами цветов и растений. Хумам шел за дядюшкой Керимом по обсаженной кустами жасмина аллее, которая вела к саламлику12. Потрясенный окружающей его красотой, юноша испытывал одновременно гордость, и печаль, и глубокую любовь к этому месту. Он чувствовал, что приближается решительная минута его жизни. Сквозь ставни некоторых окон пробивался свет. Яркая полоса света, падавшего из открытой двери, стелилась по садовой дорожке. Сердце Хумама гулко забилось, когда он попытался представить себе жизнь, протекавшую за этими окнами. Какова она и кто обитатели этого дома? Сердце его заколотилось еще сильнее, когда он осознал удивительную истину ведь он отпрыск этого дома, частица этой жизни. И он здесь для того, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Именно для этого пришел он сюда, одетый в простенькую синюю галабею и поношенную такию13, ступая босыми ногами по земле.

Они поднялись по лестнице в саламлик, свернули направо и очутились перед маленькой дверью, за которой была еще одна лестница. Молча, затаив дыхание Хумам взошел по ступенькам и очутился в большой зале, освещенной лампадой, подвешенной на цепи к расписанному потолку. Керим подвел юношу к большой закрытой двери, и Хумам подумал: «Возможно, на этом самом месте двадцать лет назад стояла моя мать, наблюдая за тем, как отец пробирается в покои Габалауи… Какое ужасное воспоминание!»

Дядюшка Керим осторожно постучал в дверь, испрашивая разрешения войти, затем легонько толкнул створку и, отойдя в сторону, подтолкнул Хумама вперед. Юноша вошел, испытывая страх и робость. Он не услышал звука закрываемой за ним двери, глаза его различали лишь неясный свет, исходивший из углов и с потолка комнаты. Потом он разглядел у стены напротив диван, а на нем сидящего человека. Хумам никогда не видел своего деда, но он ни на мгновение не усомнился в том, что это он. Кем же еще мог быть этот великан, как не его дедом, о котором он слышал столько удивительного! Хумам приблизился к дивану и встретился глазами со взглядом деда. Исходящая из этого взгляда властность заставила Хумама забыть обо веем на свете и в то же время вселила в его сердце спокойствие и уверенность. Он склонился, почти коснувшись лбом края дивана, и протянул руку. Дед подал ему свою, и Хумам, благоговейно поцеловав ее, с неожиданной смелостью сказал:

– Добрый вечер, дедушка!

Зычный, но ласковый голос ответил ему:

– Добро пожаловать, сынок, садись!

Хумам осторожно примостился на краешке стула, стоявшего справа от дивана.

– Располагайся удобнее.

С радостно бьющимся сердцем Хумам, бормоча слова благодарности, уселся поглубже. Воцарилось молчание. Юноша, потупив взор, рассматривал узоры ковра у себя под ногами. Он ощущал на себе взгляд деда, как ощущает человек падающие на него лучи солнца. Вдруг внимание его привлекла ниша в стене. В груди у него защемило, когда он заметил в ней дверцу. Дед спросил:

– Что знаешь ты об этой дверце?

У Хумама затряслись поджилки. Потрясенный проницательностью деда, он, заикаясь, ответил:

– Я знаю, что она положила начало нашим несчастьям.

– А что ты думал о своем деде, слушая эту историю? Юноша открыл рот, но дед перебил его:

– Говори только правду!

Резкий тон испугал Хумама, и он постарался говорить как можно искренней:

– Поступок отца показался мне большой ошибкой, а кара, которая его постигла, чрезмерно суровой.

– Ну что ж,– улыбнулся Габалауи,– ты довольно правдиво описал свои чувства. Я ненавижу ложь и обман и изгоняю из своего дома всякого, кто замарает себя ложью.

Глаза Хумама наполнились слезами, а дед проговорил:

– Ты показался мне неиспорченным, чистым юношей. Поэтому я и позвал тебя.

– Спасибо, господин,– глотая слезы, прошептал Хумам.

– Я решил,– спокойно продолжал Габалауи,– тебе единственному из всех дать возможность пожить в Большом доме. Здесь ты женишься и начнешь новую жизнь.

Сердце Хумама, опьяненное радостью, бешено заколотилось. Он ожидал продолжения этой речи, звучавшей для него как сладостная мелодия. Но дед молчал. После некоторого колебания Хумам промолвил:

– Благодарю тебя за твою доброту.

– Ты ее заслужил.

Не решаясь оторвать глаз от узора на ковре и взглянуть на деда, Хумам все же спросил:

– А моя семья?

В тоне Габалауи прозвучал упрек:

– Я ясно выразил свою волю.

– Они тоже заслуживают твоего снисхождения и милости,– умоляюще произнес Хумам.

Тон Габалауи сделался еще более холодным:

– Разве ты не слышал, что я сказал?

И, давая понять, что разговор окончен, дед заключил:

– Иди попрощайся с ними и возвращайся сюда. Хумам поднялся с места, поцеловал руку деда и вышел.

Дядюшка Керим ожидал его за дверью. В полном молчании они тронулись в обратный путь. Выходя из саламлика, Хумам увидел на дорожке сада в полоске света девушку, которая тотчас же скрылась. Однако он успел разглядеть ее грациозную, стройную фигуру и вспомнил слова деда: «Ты будешь жить в этом доме и женишься здесь». Вот на такой девушке! И начнется жизнь, о которой рассказывал отец! Как посмеялась над ним судьба! И каково ему после той, прежней жизни шагать целыми днями, толкая перед собой ручную тележку! Счастливая возможность, что мне открылась, похожа на сон, сон, который снится отцу вот уже двадцать лет. Но как тяжело у меня на сердце!

18.

Хумам вернулся к хижине, где вся семья в нетерпении ожидала его. Мать и братья устремили на вошедшего полные любопытства взгляды, а Адхам, задыхаясь от волнения, спросил:

– Ну что, сынок?

Хумам заметил, что у Кадри перевязан глаз, и подошел к нему узнать, что случилось.

– Твой брат серьезно подрался с этим человеком,– пояснил Адхам, кивая в сторону хижины Идриса.

– И все это из за несправедливых и жестоких слов, которые были сказаны обо мне в Большом доме,– кипя негодованием, отозвался Кадри.

– Что там происходит? – спросил Хумам, указывая на жилище Идриса.

– Они ищут свою сбежавшую дочь.

– А виноват во всем наш дед, это безжалостное чудовище! – снова вскричал Кадри.

– Говори потише,– умоляюще обратилась к сыну Умейма.

Но Кадри еще больше распалился.

– Чего ты боишься? Ты боишься, что не сбудется твоя мечта о возвращении? Но она и так не сбудется. Можешь мне поверить, ты не покинешь эту лачугу до самой смерти.

– Прекрати вопить,– вскипел Адхам.– Ты сошел с ума, клянусь создателем. Уж не желаешь ли ты последовать за сбежавшей девчонкой?!

– И последую!

– Замолчи! Мне надоели твои глупости. Умейма горестно проговорила:

– Не будет нам житья рядом с Идрисом после того, что произошло.

– Так с чем же ты вернулся? – снова обратился Адхам к Хумаму.

Хумам, голосом, в котором не было и следа радости, отозвался:

– Дед пригласил меня жить в Большом доме.

Адхам ожидал услышать еще что нибудь, но, не дождавшись продолжения, с отчаянием воскликнул:

– А мы? Что он сказал о нас?

– Ничего, – печально качая головой, сказал Хумам. Смех, которым отозвался на это слово Кадри, напоминал укус скорпиона. Он спросил брата с издевкой:

– Так зачем же ты явился? Действительно, подумал Хумам, зачем я явился? Наверное, лишь затем, что такие, как я, не могут наслаждаться счастьем в одиночку. И грустно промолвил:

– Я много говорил ему о вас.

– Весьма признательны. Но отчего же все таки он предпочел тебя нам?

– Ты прекрасно знаешь, что я здесь ни при чем.

– Нет сомнения, сынок, вздохнул Адхам, ты лучший из нас.

– А ты, отец, с горячностью воскликнул Кадри, чем хуже ты, всегда вспоминающий своего отца лишь добром, хотя он этого и не заслуживает?!

– Ты ничего не понимаешь, Кадри.

– Да этот человек хуже сына своего, Идриса! Умейма с мольбой схватила Кадри за рукав:

– Ты надрываешь мне сердце, сынок, а себе не оставляешь никакой надежды.

– Надежда только здесь, на пустыре. Поймите вы это наконец и успокойтесь. Перестаньте возлагать надежды на этот проклятый дом. Я не боюсь ни пустыря, ни самого Идриса. На каждый его удар я могу ответить десятью. Плюньте на Большой дом и живите спокойно.

Слова Кадри заставили Адхама задуматься. Разве может жизнь вечно оставаться такой? И почему, о отец, ты пробудил в наших душах стремление к тебе прежде, чем согласился простить нас? Что может смягчить твое сердце, если даже все эти долгие годы его не смягчили? Что пользы надеяться, если все перенесенные страдания не оправдали нас в глазах того, которого мы все любим, и не снискали нам его милости? Вслух же он сказал:

– Так с чем же ты пришел к нам, Хумам?

Хумам смущенно объяснил, что дед велел ему попрощаться с семьей и после этого возвращаться.

Умейма, как ни пыталась, не сумела сдержать рыданий, а Кадри злобно бросил:

– Чего же ты ждешь?

Тут Адхам решительно сказал:

– Иди, Хумам! Иди с миром, и да хранит тебя Господь!

– Да, да, – с притворной серьезностью подхватил Кадри,– иди, герой, и не обращай ни на кого внимания!

– Не смей издеваться над братом, – строго прикрикнул на сына Адхам, – он лучший из нас!

– Он хуже всех нас,– отрезал Кадри. Молчавший все это время Хумам воскликнул:

– Если я решу остаться, то не ради тебя, Кадри!

– Иди и не раздумывай, – заявил Адхам.

– Да, да, иди с миром, – сквозь слезы пролепетала Умейма.

– Нет, мама, я не пойду.

– Да ты в своем уме, Хумам? – удивился Адхам.

– Это слишком серьезно, отец, надо все обдумать и обсудить.

– Здесь не о чем думать. И не вводи меня в новый грех. Указывая на хижину Идриса, Хумам решительно сказал:

– Мне кажется, грядут события. Кадри насмешливо заметил:

– Если ты не можешь защитить даже самого себя, то к чему беспокоиться о других?

– Лучшее, что я могу сделать, – презрительно откликнулся Хумам, – это не обращать внимания на твои слова.

– Иди же, Хумам, – взмолился Адхам. Направляясь к хижине, Хумам промолвил:

– Я остаюсь с тобой.

19.

Лишь узкая полоска вечерней зари догорала на небе. Кругом не было видно ни души. Кадри и Хумам остались в пустыне наедине со своими овцами. За целый день братья не сказали друг другу ни слова. Полдня Кадри где то пропадал, и Хумам догадывался, что он разыскивает следы Хинд. Ему одному пришлось пасти стадо, сидя в тени скалы.

Внезапно, это прозвучало как вызов, Кадри спросил брата:

– Скажи мне, какое решение ты принял: идти к деду или оставаться?

– Это мое дело,– нехотя ответил Хумам.

Ответ его вызвал у Кадри приступ злобы, лицо его помрачнело, как мрачнеет гора Мукаттам в вечерних сумерках.

– Почему ты остался? И когда уйдешь? Когда наконец наберешься смелости объявить о своем решении?

– Я остался, чтобы разделить с семьей страдания, которые ты причиняешь своим неразумным поведением.

– Этими словами ты прикрываешь свою зависть ко мне,– усмехнулся Кадри.

– Ты скорее заслуживаешь жалости,– удивленно покачал головой Хумам.

Дрожа от ярости, Кадри приблизился к брату и хрипло проговорил:

– Ненавижу, когда ты умничаешь!

Хумам осуждающе посмотрел на брата, но ничего не ответил, а Кадри продолжал:

– Сама жизнь должна испытывать стыд оттого, что дана такому, как ты.

Хумам твердо выдержал испепеляющий взгляд брата.

– Я не боюсь тебя, знай это!

– Этот старый обманщик обещал тебе свое покровительство?!

– Злость превращает тебя в ничтожество.

Внезапно Кадри ударил брата по лицу. От неожиданности Хумам покачнулся, но устоял и ответил брату пощечиной, воскликнув:

– Не сходи с ума!

Тогда Кадри быстро нагнулся, схватил с земли камень и швырнул его в брата. Хумам не успел увернуться, и камень ударил его прямо в лоб. Юноша ахнул и застыл на мгновение. В глазах его вспыхнул гнев, но тут же погас, как пламя, засыпанное песком. Взгляд его остановился, казалось, что глаза смотрят куда то внутрь. Он зашатался и рухнул лицом вниз. Кадри разом очнулся от своего гнева, который уступил место ужасу. Он замер на месте, не сводя глаз с поверженного брата, ожидая, что тот поднимется или хотя бы пошевелится. Но напрасно. Тогда он склонился над братом, протянул руку, осторожно потряс его за плечо, но Хумам не шевельнулся. Кадри перевернул его на спину, стер с лица песок. Глаза Хумама были широко открыты, но он оставался недвижимым. Опустившись на колени, Кадри принялся изо всех сил трясти брата, растирать ему грудь и руки, со страхом глядя на кровь, обильно струящуюся из раны на лбу. Он звал брата, умолял ответить ему, но Хумам молчал. Молчание его было столь глубоким, что казалось, немота – его вечное и изначальное свойство, так же как и недвижимость, не похожая даже на неподвижность камней, составляющих все же часть природы… Полный, абсолютный покой, отрешенность, безучастность. Будто он упал на землю неведомо откуда и не имеет к ней ни малейшего отношения. Кадри догадался, что это и есть смерть. В отчаянии он стал рвать на себе волосы, озираясь вокруг, но никого не увидел. Одни овцы бродили по пустыне да насекомые ползали по песку. Никому не было до него дела. Ночь уже надвигалась. Тогда он решительно встал, взял свой пастуший посох и, выбрав место между большой скалой и горой Мукаттам, стал рыть яму, выгребая песок руками. Он работал долго и упорно, обливаясь потом, и руки его дрожали от напряжения. Закончив, он подошел к брату, снова потряс его и окликнул последний раз, уже не надеясь на ответ. Потом ухватил его за ноги, подтащил к яме и уложил в нее. Постояв немного, он вздохнул и стал засыпать тело песком. Затем отер рукавом пот с лица и присыпал песком капли крови, оставшиеся на земле. После чего в полном изнеможении упал на землю, чувствуя, что силы покидают его. Ему хотелось плакать, но слез не было. Смерть победила меня, подумал Кадри. Я не звал и не желал ее, но она приходит сама, когда захочет. Если бы я мог превратиться в барана, то затерялся бы среди овец. Если бы стал песчинкой, исчез бы среди множества других. Раз я не способен вернуть жизнь, я не имею права прибегать к силе. Никогда, никогда этот взгляд не сотрется из моей памяти. Тот, которого я похоронил, уже не принадлежал миру природы. Но это я сделал его таким!

20.

Кадри вернулся домой, гоня перед собой стадо. Тележки Адхама поблизости не было. Из лачуги раздался голос Умеймы:

– Что вы так задержались сегодня?

– Меня сморил сон,– ответил Кадри, загоняя овец в стойло.– А разве Хумама еще нет?

Умейма ответила, пытаясь перекричать голоса маленьких детей:

– Нет! А разве он не с тобой?

С трудом проглотив слюну, Кадри проговорил:

Хумам ушел после полудня и не сказал куда. Я думал, он вернулся домой.

– Вы что, поссорились? – спросил Адхам, который в этот момент вернулся и теперь завозил во двор свою тележку.

– Нет.

Сдается мне, это ты виноват в том, что он ушел… Но где же он?

Умейма вышла во двор, а Кадри, закрыв дверь загона, пошел к тазу с водой умыться. Главное – спокойствие, подумал он, я должен справиться с собой. Прошлого не вернешь, но и в отчаянии можно черпать силу. Умывшись, Кадри подошел к родителям, вытер лицо подолом галабеи.

– Куда же пропал Хумам? – спросила Умейма. – Раньше с ним этого не случалось.

– Действительно! – согласился Адхам.– Ну ка, расскажи, как и почему он ушел?

Сердце Кадри заколотилось, когда он вспомнил ужасную сцену, но он спокойно ответил:

– Я сидел в тени у скалы и видел, как он шел по направлению к нашему дому. Я хотел было позвать его, но передумал.

– О, если бы ты позвал его, а не сводил с ним счеты! – устало воскликнула Умейма.

Адхам посмотрел по сторонам и увидел в доме Идриса слабый свет, который свидетельствовал о том, что жизнь там возобновилась, но не это привлекло его внимание. Его взгляд остановился на Большом доме.

– Может быть, он пошел к деду?

– Он не сделал бы этого, не предупредив, – возразила Умейма.

– Возможно, он постеснялся сказать об этом? – тихо спросил Кадри.

Во взгляде Адхама отразилось сомнение. От этого взгляда у Кадри похолодело в груди.

– Мы заставляли его пойти туда, но он сам отказался, – задумчиво сказал Адхам.

– Ему, наверное, было неудобно перед нами, теряя самообладание, проговорил Кадри.

– Нет, это на него не похоже. А что с тобой? Ты выглядишь больным…

– Сегодня я устал больше обычного, ведь я работал за двоих!

– И все таки на душе у меня неспокойно! – воскликнул Адхам, словно взывая к кому то о помощи.

Умейма охрипшим от волнения голосом проговорила:

– Пойду ка я в Большой дом, спрошу о нем.

– Тебе там не ответят, безнадежно пожимая плечами, сказал Адхам,– но я уверяю тебя, что Хумама там нет.

– Боже! Никогда еще я так не волновалась! Ну сделай же что нибудь, будь мужчиной!

Адхам тяжело вздохнул.

– Давай поищем его как следует.

– Может быть, он сам скоро вернется,– проговорил Кадри.

– Не следует медлить! – воскликнула Умейма и с тревогой обернулась в сторону жилища Идриса.– Может быть, Идрис его где нибудь подстерег?

– Враг Идриса Кадри, а не Хумам,– проворчал Адхам.

– Да он способен разделаться с любым из нас. Я пошла к нему!

Адхам преградил ей дорогу:

– Не осложняй еще больше положение, обещаю тебе, если я нигде не найду Хумама, то пойду и к Идрису, и в Большой дом.

Адхам взглянул на Кадри. Что скрывается за его молчанием? Может, он знает больше того, что сказал? Где же ты, Хумам?!

Умейма между тем все же направилась к выходу, но Адхам вовремя остановил ее. Они вдруг заметили, что ворота Большого дома отворились, и замерли, ожидая, что же будет дальше. Вскоре из ворот появился дядюшка Керим и направился к их дому. Адхам поспешил навстречу со словами приветствия. Поздоровавшись, дядюшка Керим сказал:

– Господин интересуется, что задержало Хумама.

– Мы сами не знаем, где он. Мы даже подумали, что он у вас,– в полном отчаянии откликнулась Умейма.

– Господин спрашивает, что его задержало?

– Спаси его Господь! Чует мое сердце недоброе,– взмолилась Умейма.

Дядюшка Керим ушел… У Умеймы затряслась голова, предвещая близящуюся истерику. Адхам, видя это, отвел Умейму в ее комнату, где плакали маленькие дети, и приказал:

– Не выходи отсюда. Я приведу тебе его. Только смотри не выходи никуда!

С этими словами Адхам вернулся во двор, где прямо на земле сидел Кадри.

Адхам подошел к нему, нагнулся и тихо сказал:

– Расскажи мне все, что тебе известно о Хумаме. Кадри резко вскинул голову, но что то помешало ему ответить.

– Говори, Кадри, что ты сделал с братом?

– Ничего,– еле слышно проговорил Кадри.

Тогда Адхам снова вошел в лачугу, затем появился, держа в руке фонарь, зажег его и поставил на свою тележку. Свет фонаря упал на лицо Кадри. Вглядевшись в лицо сына, Адхам почувствовал страх: черты Кадри были искажены невыразимой мукой.

В этот момент из комнаты раздался голос Умеймы, но, так как одновременно кричали малыши, было невозможно разобрать ни слова. Адхам не выдержал:

– Не кричи, старая! Умри, если хочешь, но молча!

Он вновь принялся разглядывать сына. Как вдруг руки его затряслись… Он схватил Кадри за рукав галабеи и в ужасе крикнул:

– Кровь! Что это? Кровь брата?!

Кадри взглянул на свой рукав и невольно сжался, в отчаянии опустив голову. Этим жестом он выдал себя. Ухватив сына за ворот, Адхам заставил его подняться и с несвойственной ему грубостью вытолкал со двора. Мрак, застилавший его глаза, был чернее окружающей ночи.

21.

Отец толкал его по направлению к пустыне, говоря:

– Пойдем в обход, чтобы не проходить мимо дома Идриса.

Кадри шел как пьяный под тяжестью отцовской руки, вцепившейся в его плечо. Адхам, не замедляя шага, спросил – голос его напоминал голос дряхлого старика:

– Ты ударил его? Скажи, чем ты его ударил? В каком состоянии ты его бросил?

Кадри молчал. Рука Адхама была тяжела, но Кадри не чувствовал ее тяжести. Его мучила другая боль, которую он не мог высказать. Единственное, чего он желал, чтобы солнце больше никогда не взошло.

– Пожалей меня, расскажи!.. Хотя ты не знаешь, что такое жалость. Я обрек себя на мучения, дав тебе жизнь, и вот уже двадцать лет меня преследует проклятие. К чему просить милосердия у того, кому оно неведомо!

Не выдержав, Кадри разразился рыданиями. Плечо его, которое судорожно сжимали пальцы Адхама, задергалось. Он так дрожал, что его дрожь передалась отцу.

– Это и есть твой ответ? – спросил Адхам.– Но почему, Кадри? Как ты смог? Признавайся сейчас, пока еще не взошло солнце, пока ты не взглянул на себя при свете дня!

– Я не хочу, чтобы наступал день,– пролепетал Кадри.

– Да, мы люди тьмы. Для нас не взойдет солнце. Я думал, что зло живет в лачуге Идриса, а оно у нас в крови. Тот гогочет, напивается, буянит. Мы же убиваем друг друга… О боже! Ты что, убил брата?

– Нет!

– Где же он?

– Я не хотел его убивать!

– Значит, он убит?!

Кадри еще горше заплакал. Адхам только сильнее сжал его плечо. Значит, Хумам убит. Лучший из всех, любимец деда. Убит, как будто и не было его. Если бы не ужасная боль, не поверил бы в случившееся.

Тем временем они добрались до большой скалы, и Адхам спросил сына:

– Где ты оставил его, преступник?

Вместо ответа Кадри подошел к тому месту, где закопал брата, и остановился.

– Где же он? Я ничего не вижу!

– Я похоронил его здесь,– едва слышно проговорил Кадри.

– Похоронил?!

Адхам вынул из кармана коробок спичек, зажег одну и стал осматривать землю. Он заметил свежевскопанное место и возле него след от тела, которое волокли по песку. Адхам застонал от невыносимой муки. Дрожащими руками он стал раскапывать песок и копал до тех пор, пока пальцы его не коснулись головы Хумама. Адхам погрузил руки в песок, взял сына под мышки и осторожно вытащил тело. Опустился возле него на колени, положив руки ему на голову, и закрыл глаза – живое воплощение отчаяния и горя.

– Сорок лет моей жизни кажутся мне нелепостью, когда я стою на коленях перед твоим телом, сынок, глубоко вздохнув, – проговорил он.

Внезапно Адхам поднял взгляд на Кадри, стоявшего напротив него. Его захлестнула волна слепой ненависти.

– Ты на собственной спине отнесешь Хумама домой!

Кадри испуганно отшатнулся, но отец, обойдя тело Хумама, быстро подошел к нему и схватил за руку.

– Неси брата!

– Я не могу,– простонал Кадри.

– А убить ты смог?!

– Я не в силах, отец!

– Не называй меня отцом! У убийцы брата нет ни отца, ни матери, ни брата!

– Не могу…

– Убийца на себе должен почувствовать тяжесть убитого им.

Адхам еще крепче вцепился Кадри в руку. Кадри попытался высвободиться, но Адхам, не ослабляя хватки, другой рукой надавал ему затрещин. Кадри покорно терпел побои, не пытаясь увернуться, даже не охнул от боли. Обессилев, Адхам сказал:

– Не теряй времени. Мать ждет нас. Кадри вздрогнул при упоминании о матери.

– Позволь мне скрыться! – взмолился он. Но Адхам подтолкнул его к трупу брата.

– Давай поднимай! Понесем вместе! Адхам нагнулся и взял Хумама под мышки, а Кадри обхватил его ноги. Вдвоем они подняли тело и медленно пошли к дому. Адхам углубился в свои мрачные думы и не замечал ничего вокруг, он даже перестал чувствовать душевную боль. Кадри же, наоборот, страдал невыносимо, сердце его бешено колотилось, руки дрожали. Запах могильной земли бил ему в ноздри, холод, исходивший от трупа, леденил руки. Было очень темно, и только на горизонте, там, где находились жилые кварталы, светились огни… Кадри остановился в изнеможении и сказал отцу:

– Я понесу его один!

Он взвалил тело Хумама себе на плечи и, сопровождаемый Адхамом, побрел к дому.

22.

Подойдя к лачуге, Адхам и Кадри услышали обеспокоенный голос Умеймы:

– Ну что, нашли его?

Адхам строгим голосом приказал ей не выходить из комнаты, а сам остановился, пропуская вперед Кадри. Но Кадри замер у порога, не в силах его переступить. Отец жестом велел ему войти.

– Я не смею встретиться с ней, прошептал Кадри.

– Ты посмел сделать нечто более ужасное!

– Нет! Это ужаснее! – покачал головой Кадри, не двигаясь с места.

Тогда Адхам силой заставил Кадри войти в комнату, где находилась Умейма. Сам же кинулся к жене и, закрыв ей рот ладонью, заглушил готовый вырваться крик.

– Не кричи, старая! Я не хочу, чтоб нас кто нибудь слышал. Будем страдать молча. Надо вытерпеть эту боль. Мы с тобой породили это зло, и проклятье лежит на всех нас.

Адхам крепко зажал Умейме рот. Она пыталась вырваться, укусить его руку, но не смогла. Ей не хватало дыхания, силы оставили ее, и она потеряла сознание. Кадри все так же стоял в полном молчании, держа на руках тело брата, и, чтобы не смотреть на мать, безотрывно глядел на фонарь. Адхам подошел к нему, помог уложить Хумама на постель, бережно прикрыл тело. Кадри смотрел на брата, на постель, на которой они долгие годы спали вдвоем, и понимал, что ему больше нет места в этом доме… Гут Умейма пошевелила головой, приходя в себя, затем открыла глаза. Адхам поспешил к ней.

– Только не кричи! Умейма попыталась встать, и Адхам помог ей подняться, но, увидев, что она готова кинуться на тело сына, удержал ее. Подчинившись его воле, Умейма скорбно вздохнула, вцепилась себе в волосы и стала вырывать их прядь за прядью. Адхам не остановил ее и лишь заметил:

– Делай что хочешь, только молча. Умейма тихо причитала:

– Сыночек… Сыночек…

– Это только его труп… У нас нет больше сына… А вот его убийца! Если хочешь, убей его!– сказал Адхам.

Ударив себя по щекам, Умейма прохрипела, обращаясь к Кадри:

– Ты хуже дикого зверя!

Кадри молча опустил голову, а Адхам с яростью произнес:

– Этого нельзя простить! Убийца не может оставаться в живых! Справедливость требует отмщения!

– Вчера еще у нас была светлая надежда,– рыдала Умейма.– Мы говорили ему: «Иди!» А он отказался. Почему он не ушел?! Если бы он не был таким благородным, добрым, милосердным, он бы ушел и остался жив. Где же возмездие? Как ты смог, жестокосердый? Ты не сын мне больше, а я тебе не мать!

Кадри снова промолчал, но про себя подумал: «Я убил его один раз, а он убивает меня каждую секунду. Я уже мертв. Кто сказал, что я живой?»

– Что мне сделать с тобой? – сурово спросил его Адхам.

– Ты же сказал, что я не должен жить,– спокойно ответил Кадри.

– Как тебе пришло в голову убить его? – тихо спросила Умейма.

– Что толку причитать? Я готов понести любую кару. Мне легче умереть, чем выносить такие страдания! – в отчаянии воскликнул Кадри.

– Но ты и нашу жизнь сделал хуже смерти,– зло проговорил Адхам.

Умейма не переставала бить себя по щекам и тяжело вздыхать.

– Я не хочу так жить! Лучше похороните меня вместе с сыном. Почему ты не даешь мне оплакать его? – причитала она.

– Я опасаюсь не за твое горло,– ответил ей Адхам,– я боюсь, как бы нас не услышал сатана!

– А хоть бы и услышал! – воскликнул Кадри.– Мне все безразлично!

Вдруг снаружи послышался голос Идриса:

– Брат мой, Адхам, иди сюда, несчастный! Все оцепенели. Но Адхам крикнул в ответ:

– Иди к себе! Не смей ко мне приставать! А Идрис продолжал:

– Зло убивает зло. Ваше горе избавило вас от моего гнева. Забудем наши распри. Мы оба страдаем. Ты потерял дорогого сына, а я – единственную дочь. Дети были нашим утешением в изгнании, но их не стало. Иди сюда, бедняга, давай пожалеем друг друга.

Итак, значит, тайна раскрыта. Но каким образом? Только сейчас Умейма испугалась за Кадри.

– Твое злоречие,– проговорил Адхам,– не задевает меня. Что оно в сравнении с моими страданиями!

– Злоречие? – укоряюще сказал Идрис.– Ты ведь не знаешь, как я плакал, когда увидел тебя извлекающим тело сына из ямы, которую вырыл Кадри.

– Проклятый шпион! – вскипел Адхам.

– Я плакал не только об убитом, но и об убийце. Я сказал себе: «Бедный Адхам! В одну ночь он потерял двух сыновей».

Тут Умейма заголосила, уже не обращая ни на кого внимания, а Кадри бросился к выходу. Адхам поспешил за ним.

– Я не хочу терять обоих! – стенала Умейма.

Кадри кинулся было на Идриса, но Адхам оттолкнул его, а сам встал перед Идрисом и с вызовом сказал:

– Предупреждаю, не вмешивайся в наши дела!

– Глупец! – спокойно произнес Идрис.– Ты не понимаешь, кто твой друг, а кто – враг. Ты готов драться с собственным братом, чтобы защитить убийцу твоего сына.

– Уходи прочь!..

– Ну что же, прими мои соболезнования и до скорой встречи,– проговорил, хихикнув, Идрис и скрылся в темноте…

Адхам повернулся к Кадри, но того уже не было. Он увидел лишь Умейму, которая стояла рядом с ним и спрашивала, куда делся Кадри. Адхам, вглядываясь в окружающий мрак, громко позвал:

– Кадри, Кадри, где ты?!

Ему, как эхо, вторил голос Идриса: «Кадри! Кадри! Где ты?..»

23.

Хумама похоронили на кладбище в Баб ан Наср. На похороны пришло много народу – все, кто знал Адхама, такие же торговцы, как он сам, а также его постоянные покупатели, уважавшие Адхама за мягкий нрав и вежливое обращение. Идрис не только явился без приглашения на похороны и шагал вместе со всеми в похоронной процессии, но и после погребения стоял со скорбным видом, принимал соболезнования в качестве дяди умершего. Адхам негодовал, глядя на него, но молча терпел его присутствие. В похоронах участвовали и футуввы, и люди, занимавшиеся сомнительными делами: жулики, воры, разбойники. Когда тело опускали в могилу, Идрис, стоявший рядом с Адхамом, говорил ему слова утешения, а Адхам скрепя сердце молча стискивал зубы, и только слезы градом катились из глаз его. Умейма била себя по щекам, голосила, каталась по земле. Когда все наконец разошлись, Адхам, обращаясь к Идрису, спросил:

– Существует ли предел твоей жестокости?!

– О чем ты говоришь, мой бедный брат? – притворно удивился Идрис.

– Я не знал, что ты так жестокосерден, хотя всегда плохо думал о тебе. Ведь смерть – конец всему. Над чем же злорадствовать?

– В горе ты утратил свою обычную вежливость, но я прощаю тебя,– проговорил Идрис, ударяя ладонью о ладонь и выражая этим жестом отчаяние от того, что чувства его истолкованы столь неверно.

– Когда же ты наконец поймешь, что нас уже давно ничто не связывает? Помилуй Бог, разве ты мне не брат?! Эти узы нельзя расторгнуть!

– Идрис! Неужели тебе мало того, что ты со мной сделал?

– Твое горе – причина твоей грубости! Но мы оба несчастны. Ты потерял Хумама и Кадри, а я – Хинд. У великого Габалауи остались лишь внук– убийца и внучка распутница. И все же тебе легче, ведь у тебя есть еще дети, они заменят тебе ушедших.

– Неужели ты завидуешь мне? – печально спросил Адхам.

– Идрис завидует Адхаму?! – удивился Идрис. Если не понесешь ты кары, равной твоим злодеяниям, мир рухнет!

– Рухнет, непременно рухнет…

И потянулись дни, полные уныния и печали. Скорбь подорвала здоровье Умеймы, она сильно исхудала. За несколько лет Адхам, казалось, состарился больше, чем за всю долгую жизнь. Оба страдали от физического недуга и душевных мук. И вот настал день, когда болезнь окончательно взяла верх. Супруги уже не могли подняться с постели. Умейма с младшими детьми оставалась во внутренней комнате, Адхам – в комнате старших сыновей. Проходил день, наступала ночь, но они не зажигали лампы. Адхам довольствовался светом луны, проникавшим в комнату через дверь. Он то дремал, то пробуждался, находясь все время на грани между бодрствованием и забытьём… Как то до него донесся насмешливый голос Идриса:

– Не нуждаешься ли ты в помощи?

Сердце у Адхама сжалось, но он ничего не ответил. Он ненавидел часы, когда Идрис выходил на свою вечернюю прогулку.

– Люди! Будьте свидетелями моей доброты и его невежливости! – выкрикнул на прощание Идрис, после чего удалился, напевая:

Втроем отправились мы на охоту в горы, Один пал жертвой страсти, второго сгубили друзья…

…Глаза Адхама наполнились слезами. Этот злодей еще насмехается. Дерется, убивает, плюет на людские пересуды, своевольничает, творит все, что на ум взбредет, и ничуть не раскаивается, сотрясая небеса наглым хохотом. Ему доставляет удовольствие издеваться над слабыми, он вечно торчит на похоронах и распевает песни на кладбище. Я на краю могилы, а ему хоть бы что. Убитый похоронен, убийца пропал, и мы оплакиваем обоих. Детский смех затих в нашей хижине в эти мрачные дни, дни слез и печали. Боль гложет мое бренное тело. За что такие муки? Где мои светлые мечты?

…Адхаму вдруг показалось, что он слышит шарканье ног, тяжелые шаги, пробудившие в нем смутные воспоминания, неуловимые и ускользающие, как аромат чего то знакомого, но давно забытого. Он повернул голову и увидел, что дверь отворяется, дверной проем заполняется чьим то огромным телом. Он удивленно раскрыл глаза… Стон надежды и отчаяния вырвался из его груди. Не веря своим глазам, он прошептал:

– Отец?!

До слуха его донесся старческий голос:

– Добрый вечер, Адхам!

Адхам не сдержал слез. Он хотел приподняться, но у него не было сил. Радость, какой он не испытывал уже двадцать лет, охватила его. Дрожащим от волнения голосом Адхам сказал:

– Я не могу поверить!

– Ты совершил ошибку, и ты плачешь…

– Провинность моя велика, но и наказание непомерно. Ведь даже самые презренные твари, обреченные на муку, не теряют надежды заслужить прощение, – сквозь слезы проговорил Адхам.

– Так ты учишь меня мудрости?!

– Прости, отец. Горе ожесточило мое сердце. Болезнь измучила меня. Даже овцам моим грозит гибель!

– Хорошо, что еще беспокоишься о своих овцах!

– Ты простил меня? – с надеждой спросил Адхам.

– Да! – помолчав, ответил Габалауи.

– Слава Аллаху! – дрожа всем телом, воскликнул Адхам.– Еще недавно я был на краю пропасти от отчаяния!

– Вот я и пришел…

– Да, это как пробуждение после кошмара.

– Потому что ты хороший сын. Вздохнув, Адхам сказал:

– Я дал жизнь убийце и его жертве.

– Мертвый не воскреснет. Чего ты хочешь?

– Когда то я мечтал петь песни в саду, но сегодня меня уже ничто не радует!

– Имением будут владеть твои потомки.

– Хвала Аллаху!

– Не утомляй себя и постарайся уснуть,– сказал Габалауи, уходя…

***

Почти одновременно умерли Умейма и Адхам, а вслед за ними и Идрис. Выросли дети. После долгих скитаний вернулись Кадри и Хинд со своим потомством. Все дети росли бок о бок, вступали в брак между собой, плодились. Благодаря доходам от имения поселение разрасталось. Так возникла наша улица. И все живущие на ней – потомки тех, первых.

1     13   14   15   16   17   18   19   20     90




Интересно:   Federal Law No175-fz of December 20, 2002 «On the Election of Deputies of the State Duma of the Federal Assembly of the Russian Federation»

Related posts

Leave a Comment