Антология мировой философии в четырех томах том 4

Антология мировой философии в четырех томах том 4

Название Антология мировой философии в четырех томах том 4
страница 25/69
Дата конвертации 03.03.2013
Размер 9.85 Mb.
Тип Документы

1     21   22   23   24   25   26   27   28     69

[СОЦИОЛОГИЯ]

[…] Коренная Россия не в нас с вами заключается, го­спода умники. Мы можем держаться только потому, что под нами есть твердая почва — настоящий русский на­род; а сами по себе мы составляем совершенно непримет­ную частичку великого русского народа. Вы, может быть, намерены возразить мне, заговоривши о преимуществах образованности, которая дает человеку власть над неоду­шевленной природой, над неразумными животными и воз­вышает нас над толпой. Но погодите хвалиться вашей образованностью, по крайней мере до тех пор, пока вы не найдете средств обходиться без этой толпы или давать ей столько же, сколько она вам дает. Всякий закон, всякое приобретение, всякое положение, всякая вещь, наконец, тем лучше, чем большему количеству личностей или предметов доставляет пользу или удобство. А это что же за великое явление, которое в течение веков все ограни­чивается сотнями и тысячами людей, не обращая внима­ния на миллионы!.. И поверьте, что эти миллионы вовсе не виноваты в своем невежестве: не они отчуждаются от знания, от искусства, от поэзии, а их чуждаются и пре­зирают те, которые успели захватить умственное достоя­ние в свои руки. Если же им и дают что-нибудь, вроде мертвых схоластических стихов, вместо живой народной поэзии, то народ, естественно, отвращается от подобных прелестей, как вовсе не подходящих к его потребностям и к его положению (I, стр. 110).

Охота к восхвалению и преклонению пред так назы­ваемыми избранниками судьбы, гениальными натурами — заслуживает, конечно, обличения и противодействия. Так и было в нашей литературе, когда после необдуманного восхищения фантазиями Кукольника, Тимофеева, после благоговейного трепета пред авторитетами Хераскова, Державина и проч. явилась строгая критика, решившаяся основательно определить меру их достоинства. Начала, принятые этой критикой, утвердились и доселе дейст­вуют при оценке литературных произведений. Но многие из образованных людей пустились теперь в другую

275

крайность: в уничтожение вообще личностей. Важно общее течение дел, говорят они, важно развитие народа и чело­вечества, а не развитие отдельных личностей. Если лич­ность занималась какой-нибудь специальностью и сделала открытия, то об этих открытиях можно еще говорить, потому что они способствуют общему ходу развития чело­вечества. Но личность сама по себе не имеет никакого значения, и мы не должны обращать на нее внимания. Такое рассуждение показывает, по нашему мнению, только неуменье обращаться с общими философскими положениями, когда дело коснется применения их к частным случаям. Конечно, ход развития человечества не изменяется от личностей. В истории прогресса целого человечества не имеют особенного значения не только Станкевичи, но и Белинские, и не только Белинские, но и Байроны и Гёте: не будь их, — то, что сделано ими, сделали бы другие. Не потому известное направление является в известную эпоху, что такой-то гений принес его откуда-то с другой планеты; а потому гений выражает известное направление, что элементы его уже выработа­лись в обществе и только выразились и осуществились в одной личности более, чем в других (I, стр. 142—143). […] Нам кажется, что совершенно логического, пра­вильного, прямолинейного движения не может совершать ни один народ при том направлении истории человечества, с которым оно является перед нами с тех пор, как мы ее только знаем… Ошибки, уклонения, перерывы необхо­димы. Уклонения эти обусловливаются тем, что история делается — и всегда делалась — не мыслителями и всеми людьми сообща, а некоторою лишь частью общества, да­леко не удовлетворявшею требованиям высшей справед­ливости и разумности. Оттого-то всегда и у всех народов прогресс имел характер частный, а не всеобщий. Дела­лись улучшения в пользу то одной, то другой части общества; но часто эти улучшения отражались весьма не­выгодно на состоянии нескольких других частей. Эти, в свою очередь, искали улучшений для себя, и опять на счет кого-нибудь другого. Расширяясь мало-помалу, круг, захваченный благодеяниями прогресса, задел, наконец, в Западной Европе и окраину народа, — тех мещан, кото­рых, по мнению г. Бабста4, так не любят наши широкие натуры. Но что же мы видим? Лишь только мещане почуяли на себе благодать прогресса, они постарались

276

прибрать ее к рукам и не пускать дальше в народ. И до сих пор массе рабочего сословия во всех странах Европы приходится поплачиваться, например, за прогрессы фабричного производства, столь приятные для мещан. Стало быть, теперь вся история только в том, что актеры переменились, а пьеса разыгрывается все та же (II, стр. 131-132).

Но ведь нужно же принять во внимание и то, что общества живут не затем только, чтоб рассуждать и меняться идеями. Идеи и их постепенное развитие только потому и имеют свое значение·, что они, рождаясь из существующих уже фактов, всегда предшествуют из­менениям в самой действительности. Известное положе­ние дел создает в обществе потребность, потребность эта сознается, вслед за общим сознанием ее должна явиться фактическая перемена в пользу удовлетворения сознан­ной всеми потребности. Таким образом, после периода сознавания известных идей и стремлений должен являться в обществе период их осуществления; за размышлениями и разговорами должно следовать дело (II, стр. 183).

Конечно, борьба аристократии с демократией состав­ляет все содержание истории; но мы слишком бы плохо ее поняли, если бы вздумали ограничить ее одними генеалогическими интересами. В основании этой борьбы всегда скрывалось другое обстоятельство, гораздо более существенное, нежели отвлеченные теории о породе и о наследственном различии крови в людях благородных и неблагородных. Массы народные всегда чувствовали, хотя смутно и как бы инстинктивно, то, что находится теперь в сознании людей образованных и порядочных. В глазах истинно образованного человека нет аристократов и демо­кратов, нет бояр и смердов, браминов и парий, а есть только люди трудящиеся и дармоеды. Уничтожение дармо­едов и возвеличение труда — вот постоянная тенденция истории. […] Дармоедство теперь прячется, правда, под покровом капитала и разных коммерческих предприятий, но тем не менее оно существует везде, эксплуатируя и придавливая бедных тружеников, которых труд не оце-няется с достаточной справедливостью. Ясно, что все это происходит именно оттого, что количество знаний, распро­страненных в массах, еще слишком ничтожно, чтобы со­общить им правильное понятие о сравнительном достоин­стве предметов и о различных отношениях между ними.

277

Оттого-то, отвергши и заклеймивши грабеж под его соб­ственным именем, новые народы все-таки не могут еще распознать того же самого грабежа, когда он скрывается дармоедами под различными вымышленными именами (II, стр. 407-408).

[ЭСТЕТИКА]

[…] Для того, чтобы известная идея высказалась, нако­нец, литературным образом, нужно ей долго, незаметно и тихо созревать в умах людей, имеющих прямое, непо­средственное соотношение с практическою жизнью. На вопросы жизни отвечает литература тем, что находит в жизни же. Поэтому направление и содержание литерату­ры может служить довольно верным показателем того, к чему стремится общество, какие вопросы волнуют его, чему оно наиболее сочувствует. Разумеется, [все это мы говорим о тех случаях, когда голос литературы не сте­сняется разными посторонними обстоятельствами. […]]

Сознательности и ясности стремлений в обществе литература много помогает, — в этом мы ей отдаем пол­ную справедливость. Чтобы не ходить далеко за приме­рами, укажем на то, чем полна теперь вся Россия, что отодвинуло далеко назад все остальные вопросы, — на изменение отношений между помещиками и крестьянами. Не литература пробудила вопрос о крепостном праве: она взялась за него, и то осторожно, непрямо, тогда только, когда он уже совершенно созрел в обществе; и только теперь, когда уже прямо поставлен правительством, литера­тура осмеливается прямо и серьезно рассматривать его. Но как ничтожно было участие литературы в возбужде­нии вопроса, столь же велико может быть ее значение в строгом и правильном его обсуждении (I, стр. 83—84).

Но дурно [вот что: между десятками различных пар­тий почти никогда нет партии народа в литературе]. Так, например, множество есть историй, написанных с боль­шим талантом и знанием дела, и с католической точки зрения, и с рационалистической, и с монархической, и с либеральной, — всех не перечтешь. Но много ли являлось в Европе историков народа, которые бы смотрели на события с точки зрения народных выгод, рассматривали, что выиграл или проиграл народ в известную эпоху, где было добро и худо для массы, для людей вообще, а не

278

для нескольких титулованных личностей, завоевателей, полководцев и т. п.? Политическая экономия, гордо про­возглашающая себя наукою о народном богатстве, в сущ­ности заботится только о возможно выгоднейшем употреблении и возможно скорейшем увеличении капи­тала, следовательно, служит только классу капиталистов, весьма мало обращая внимания на массу людей бескапи­тальных, не имеющих ничего, кроме собственного труда (I, стр. 87).

Мы расходимся с приверженцами так называемого искусства для искусства, которые полагают, что превос­ходное изображение древесного листочка столь же важно, как, например, превосходное изображение характера чело­века. Может быть, субъективно это будет и справедливо: собственно сила таланта может быть одинакова у двух художников, и только сфера их деятельности различна. Но мы никогда не согласимся, чтобы поэт, тратящий свой талант на образцовые описания листочков и ручейков, мог иметь одинаковое значение с тем, кто с равною силою таланта умеет воспроизводить, например, явления общественной жизни. Нам кажется, что для критики, для литературы, для самого общества гораздо важнее вопрос о том, на что употребляется, в чем выражается талант художника, нежели то, какие размеры и свойства имеет он в самом себе, в отвлечении, в возможности (I, стр. 355).

В произведениях талантливого художника, как бы они ни были разнообразны, всегда можно примечать нечто общее, характеризующее все их и отличающее их от произведений других писателей. На техническом языке искусства принято называть это миросозерцанием худож­ника. Но напрасно стали бы мы хлопотать о том, чтобы привести это миросозерцание в определенные логические построения, выразить его в отвлеченных формулах. Отвлеченностей этих обыкновенно не бывает в самом соз­нании художника; нередко даже в отвлеченных рас­суждениях он высказывает понятия, разительно противо­положные тому, что выражается в его художественной деятельности, — понятия, принятые им на веру или добы­тые им посредством ложных, наскоро, чисто внешним образом составленных силлогизмов. Собственный же взгляд его на мир, служащий ключом к характеристике его таланта, надо искать в живых образах, создаваемых им. Здесь-то и находится существенная разница между

279

талантом художника и мыслителя. В сущности, мыслящая сила и творческая способность обе равно присущи и равно необходимы и философу, и поэту. Величие фило­софствующего ума и величие поэтического гения равно состоят в том, чтобы при взгляде на предмет тотчас уметь отличить его существенные черты от случайных, затем правильно организовать их в своем сознании и уметь овладеть ими так, чтобы иметь возможность свободно вызывать их для всевозможных комбинаций. Но разница между мыслителем и художником та, что у последнего восприимчивость гораздо живее и сильнее. Оба они по­черпают свой взгляд на мир из фактов, успевших дойти до их сознания. Но человек с более живой восприимчи­востью, «художническая натура», сильно поражается самым первым фактом известного рода, представившим­ся ему в окружающей действительности. У него еще нет теоретических соображений, которые бы могли объяснить этот факт; но он видит, что тут есть что-то особенное, заслуживающее внимания, и с жадным любопытством всматривается в самый факт, усваивает его, носит его в своей душе сначала как единичное представление, потом присоединяет к нему другие, однородные факты и образы и, наконец, создает тип, выражающий в себе все суще­ственные черты всех частных явлений этого рода, прежде замеченных художником. Мыслитель, напротив, не так скоро и не так сильно поражается. Первый факт нового рода не производит на него живого впечатления; он большею частию едва примечает этот факт и проходит мимо него, как мимо странной случайности, даже не тру­дясь его усвоить себе. (Не говорим, разумеется, о личных отношениях: влюбиться, рассердиться, опечалиться — вся­кий философ может столь же быстро, при первом же появлении факта, как и поэт.) Только уже потом, когда много однородных фактов наберется в сознании, человек с слабой восприимчивостью обратит на них, наконец, свое внимание. Но тут обилие частных представлений, собран­ных прежде и неприметно покоившихся в его сознании, дает ему возможность тотчас же составить из них общее понятие и, таким образом, немедленно перенести новый факт из живой действительности в отвлеченную сферу рассудка. А здесь уже приискивается для нового понятия надлежащее место в ряду других идей, объясняется его значение, делаются из него выводы и т. д. При этом

280

мыслитель, — или, говоря проще, человек рассуждаю­щий, — пользуется как действительными фактами и те­ми образами, которые воспроизведены из жизни искус­ством художника. Иногда даже эти самые образы наво­дят рассуждающего человека на составление правильных понятий о некоторых из явлений действительной жизни. Таким образом, совершенно ясным становится значение художнической деятельности в ряду других отправлений общественной жизни: образы, созданные художником, собирая в себе, как в фокусе, факты действительной жизни, весьма много способствуют составлению и рас­пространению между людьми правильных понятий о вещах.

Отсюда ясно, что главное достоинство писателя-худож­ника состоит в правде его изображений; иначе из них будут ложные выводы, составятся по их милости ложные понятия. Но как понимать правду художественных изо­бражений? Собственно говоря, безусловной неправды писатели никогда не выдумывают: о самых нелепых рома­нах и мелодрамах нельзя сказать, чтобы представляемые в них страсти и пошлости были безусловно ложны, т. е. невозможны, даже как уродливая случайность. Но не­правда подобных романов и мелодрам именно в том и состоит, что в них берутся случайные, ложные черты действительной жизни, не составляющие ее сущности, ее характерных особенностей. Они представляются и в том отношении, что если по ним составлять теоретические понятия, то можно прийти к идеям совершенно ложным. […] Таким образом, всякая односторонность и исключи­тельность уже мешает полному соблюдению правды художником. Следовательно, художник должен или в пол­ной неприкосновенности сохранить свой простой, младен­чески непосредственный взгляд на весь мир, или (так как это совершенно невозможно в жизни) спасаться от одно­сторонности возможным расширением своего взгляда по­средством усвоения себе тех общих понятий, которые вы­работаны людьми рассуждающими. В этом может выра­зиться связь знания с искусством. Свободное претворение самых высших умозрений в живые образы и вместе с тем полное сознание высшего, общего смысла во всяком, самом частном и случайном факте жизни — это есть идеал, представляющий полное слияние науки и поэзии и доселе еще никем не достигнутый. Но художн-ик,

281

руководимый правильными началами в своих общих поня­тиях, имеет все-таки ту выгоду перед неразвитым или лож­но развитым писателем, что может свободнее предаваться внушениям своей художнической натуры. Его непосред­ственное чувство всегда верно указывает ему на пред­меты; но когда его общие понятия ложны, то в нем не­избежно начинается борьба, сомнения, нерешительность, и если произведение его и не делается оттого оконча­тельно фальшивым, то все-таки выходит слабым, бесцвет­ным и нестройным. Напротив, когда общие понятия художника правильны и вполне гармонируют с его нату­рой, тогда эта гармония и единство отражаются и в произведении. Тогда действительность отражается в про-· изведении ярче и живее, и оно легче может привести рассуждающего человека к правильным выводам и, следовательно, иметь более значения для жизни (II, стр. 15—17).

Мерою достоинства писателя или отдельного произ­ведения мы принимаем то, насколько служат они выраже­нием [естественных] стремлений известного времени и народа (II, стр. 329).

Признавая за литературою главное значение разъяс­нения жизненных явлений, мы требуем от нее одного качества, без которого в ней не может быть никаких достоинств, именно — правды. Надо, чтобы -факты, из которых исходит автор и которые он представляет нам, были представлены верно. Как скоро этого нет, литератур­ное произведение теряет всякое значение, оно становится даже вредным, потому что служит не к просветлению человеческого сознания, а, напротив, еще к большему помраченью. И тут уже напрасно стали бы мы отыски­вать в авторе какой-нибудь талант, кроме разве таланта враля. В произведениях исторического характера правда должна быть фактическая; в беллетристике, где проис­шествия вымышлены, она заменяется логическою прав­дою, то есть разумной вероятностью и сообразностью с су­ществующим ходом дел.

Но правда есть необходимое условие, а еще не досто­инство произведения. О достоинстве мы судим по широте взгляда автора, верности понимания и живости изображе­ния тех явлений, которых он коснулся. [И прежде всего, по принятому нами критерию, мы различаем авторов, служащих представителями естественных, правильных

282

стремлении народа, от авторов, служащих органами раз­ных искусственных тенденций и требований. Мы уже видели, что искусственные общественные комбинации, бывшие следствием первоначальной неумелости людей в устройстве своего благосостояния, во многих заглушили сознание естественных потребностей.] В литературах всех народов мы находим множество писателей, совершенно преданных искусственным интересам и нимало не забо­тящихся о нормальных [требованиях] человеческой при­роды. Эти писатели могут быть и не лжецы; но произве­дения их тем не менее ложны, и в них мы не можем при­знать достоинств, разве -только относительно формы. Все, например, певцы иллюминаций [,военных торжеств, резни и грабежа по приказу какого-нибудь честолюбца, сочини­тели льстивых дифирамбов, надписей [и мадригалов] — не могут иметь в наших глазах никакого значения, потому что они весьма далеки от естественных стремлений [и потребностей народных.] В литературе они то же в срав­нении с истинными писателями, что в науке астрологи и алхимики пред истинными натуралистами, что сонники пред курсом физиологии, гадательные книжки пред теорией вероятностей. […] Самое главное для критики — определить, стоит ли автор в уровень с теми естествен­ными стремлениями, которые уже пробудились в народе или должны скоро пробудиться по требованию современ­ного порядка дел; затем — в какой мере умел он их понять и выразить, и взял ли он существо дел, корень его, или только внешность, обнял ли общность предмета или только некоторые его стороны].

Считаем излишним распространяться о том, что мы здесь разумеем не теоретическое обсуждение, а поэти­ческое представление фактов жизни. В прежних статьях об Островском мы достаточно говорили о различии отвле­ченного мышления от художественного способа представ­ления. Повторим здесь только одно замечание, необходи­мое для того, чтобы поборники чистого искусства не об­винили нас опять в навязываньи художнику «утилитар­ных тем». Мы нисколько не думаем, чтобы всякий автор должен был создавать свои произведения под влиянием известной теории; он может быть каких угодно мнений, лишь бы талант его был чуток к жизненной правде. Художественное произведение может быть выражением известной идеи не потому, что автор задался этой идеей

283

при его создании, а потому, что автора его поразили такие факты действительности, из которых эта идея вытекает сама собою. Таким образом, напр., философия Сократа и комедии Аристофана в отношении к религиозному уче­нию греков, служат выражением одной и той же общей идеи — несостоятельности древних верований.

[…] Но существенной разницы между истинным зна­нием и истинной поэзией быть не может: талант есть при­надлежность натуры человека, и потому он, несомненно, гарантирует нам известную силу и широту естественных стремлений в том, кого мы признаем талантливым. Сле­довательно и произведения его должны создаваться под влиянием этих естественных, правильных потребностей натуры; сознание [нормального порядка вещей] должно быть в нем ясно и живо, идеал его прост и разумен, и он не отдаст себя на служение неправде и бессмыслице не

потому, чтобы не хотел, а про­сто потому, что не может, — не выйдет у него ничего хо­рошего, если он и вздумает понасиловать свой талант (И, стр. 331-334).

1     21   22   23   24   25   26   27   28     69


Похожие:

Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon Элементарные формы религиозной жизни
Мистика. Религия. Наука. Классики мирового религиоведения. Антология. / Пер с англ., нем., фр. Сост и общ ред. А. Н. Красникова….
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon Llers C. W., Kraemer G. Unser Bismark. Stuttgart; Berlin; Leipzig. 286 s. Аллес С. В., Кремер Г. Наш Бисмарк. Штуттгарт; Берлин; Лейпциг. Б. г
Собрание сочинений английских поэтов в ста двадцати четырех томах. Лондон: Самюэль Багстер, 1807
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon Дни философии в Санкт-Петербурге, 2012. Конференция-коллоквиум
Организаторы: Институт педагогического образования и образования взрослых рао, Семинар по философии образования (Ассоциация Образование…
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon История США в четырех томах
Значительное место занимает исследование внешней поли­тики сша, прослеживается история дипломатических и культурных отношений США…
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon «Собрание сочинений в четырех томах»: Молодая гвардия; 1985 Василь Быков Знак беды
На месте стоявшей здесь хаты тянулась из сорняков к свету колючая груша дичка — может, непотребный отпрыск некогда росших здесь груш…
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon Программа кандидатского экзамена по “Истории и философии науки” состоит из трех обязательных разделов: «Общие проблемы философии науки»
Экзаменационные билеты должны включать: два вопроса из раздела «Общие проблемы философии науки», один вопрос из разделов программы…
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon «Собрание сочинений в четырех томах»: Молодая гвардия; Москва; 1986 Василь Быков Утро вечера мудренее
Ордена с гимнастерки уже свинчены, и над карманами остались лишь две небольшие дырочки, тронутые по краям ржавчиной, которая издали…
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon О философии
Начало философии принципиальное непонимание. Отвага сказать даже перед лицом распространенной, очевидной истины: "Я не понимаю!"
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon Лоббизм как политическая коммуникация: основы теоретического моделирования
Диссертационная работа выполнена в отделе философии Института философии и права Уральского отделения Российской академии наук
Антология мировой философии в четырех томах том 4 icon Елена Байрашева «Анатолий Алексин. Собрание сочинений. В трех томах. Том 2»
«Анатолий Алексин. Собрание сочинений. В трех томах. Том 2»: Детская литература; 1980



Интересно:   Российская федерация арбитражный процессуальный кодекс российской федерации

Related posts

Leave a Comment